Неточные совпадения
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский
на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас
вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит — и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не
зовет его рожок;
В избушке распевая, дева
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.
Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила
на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их
зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем
вышли. Пришедший являлся только к кошевому, [Кошевой — руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.] который обыкновенно говорил...
Несмотря
на то, что недослушанный план Сергея Ивановича о том, как освобожденный сорокамиллионный мир Славян должен вместе с Россией начать новую эпоху в истории, очень заинтересовал его, как нечто совершенно новое для него, несмотря
на то, что и любопытство и беспокойство о том, зачем его
звали, тревожили его, — как только он остался один,
выйдя из гостиной, он тотчас же вспомнил свои утренние мысли.
— Да, Атвуд, — сказал Грэй, — я, точно,
звал музыкантов; подите, скажите им, чтобы шли пока в кубрик. Далее будет видно, как их устроить. Атвуд, скажите им и команде, что я
выйду на палубу через четверть часа. Пусть соберутся; вы и Пантен, разумеется, тоже послушаете меня.
Но сегодня утром, лишь только я
вышел на палубу, встретил меня Унковский и
звал ехать.
Хозяин мирно почивает; он не проснулся, когда посланная от барыни Парашка будить к чаю, после троекратного тщетного
зова, потолкала спящего хотя женскими, но довольно жесткими кулаками в ребра; даже когда слуга в деревенских сапогах,
на солидных подошвах, с гвоздями, трижды входил и
выходил, потрясая половицы.
Через два дня учитель пришел
на урок. Подали самовар, — это всегда приходилось во время урока. Марья Алексевна
вышла в комнату, где учитель занимался с Федею; прежде
звала Федю Матрена: учитель хотел остаться
на своем месте, потому что ведь он не пьет чаю, и просмотрит в это время федину тетрадь, но Марья Алексевна просила его пожаловать посидеть с ними, ей нужно поговорить с ним. Он пошел, сел за чайный стол.
Это я для них самих говорю, что они смешны, говорю потому, что мне жалко их; это я для тех благородных людей говорю, которые очаровываются ими: не следуйте за ними, благородные люди, говорю я, потому что скуден личными радостями путь,
на который они
зовут вас: но благородные люди не слушают меня и говорят: нет, не скуден, очень богат, а хоть бы и был скуден в ином месте, так не длинно же оно, у нас достанет силы пройти это место,
выйти на богатые радостью, бесконечные места.
8 сентября, в праздник, я после обедни
выходил из церкви с одним молодым чиновником, и как раз в это время несли
на носилках покойника; несли четверо каторжных, оборванные, с грубыми испитыми лицами, похожие
на наших городских нищих; следом шли двое таких же, запасных, женщина с двумя детьми и черный грузин Келбокиани, одетый в вольное платье (он служит писарем и
зовут его князем), и все, по-видимому, спешили, боясь не застать в церкви священника.
Костин, поселенец, спасается в землянке: сам не
выходит наружу и никого к себе не пускает, и всё молится. Поселенца Горбунова
зовут все «рабом божиим», потому что
на воле он был странником; по профессии он маляр, но служит пастухом в Третьей Пади, быть может, из любви к одиночеству и созерцанию.
Ни слова не сказала она посланному, приезжавшему в Комаров
звать ее
на крестины новорожденного внучка, а когда
вышел тот из игуменьиной кельи, остановила его в сенях мать уставщица Аркадия и гневно ему выговаривала, что, дескать, видно, с ума он спятил, затесавшись с таким
зовом к игуменье.
С той минуты, как случилась с ней перемена, не могла она равнодушно смотреть
на женщину, завлекшую ее в новую веру,
на ту, кого еще так недавно
звала своим светом и радостью, говоря: «При вас я ровно из забытья
вышла, а без вас и день в тоске, и ночь в тоске, не глядела б и
на вольный свет».
Запустело место, где жил отец Софонтий, куда сходились
на соборы не только отцы с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело место, откуда
выходили рьяные проповедники «древлего благочестия» в Прикамские леса,
на Уральские бугры и в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне в тех местах старообрядцев
зовут, в память того, что зашли они туда с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
По отпусте, приникнув лицом к дочерниной могиле, зарыдала Аксинья Захаровна; завела было голосом и Параша, да как-то не
вышло у ней причитанья, она и замолкла… Приехавшая без
зова на поминки знаменитая плачея Устинья Клещиха с двумя вопленницами завела поминальный плач, пока поминальщики ели кутью
на могиле.
Но и тогда существовали давно два польских союза"Щегул"и"Огул", которые не признавали немецкого общего устава. Они добились этого не без борьбы, и их немцы побаивались уже потому, что в случае дуэлей (по-дерптски"шкандалов") они
выходили только
на пистолетах, а не
на немецких эспадронах, которые мы
звали неправильно"рапирами".
Вдруг грянул выстрел под самыми окнами, я бросился к окошку и увидел дымок, расходящийся в воздухе, стоящего с ружьем Филиппа (старый сокольник) и пуделя Тритона, которого все
звали «Трентон», который, держа во рту за крылышко какую-то птицу,
выходил из воды
на берег.
Вот
на берег
вышли гости;
Царь Салтан
зовет их в гости,
И за ними во дворец
Полетел наш удалец.
Дни два ему нездоровилось,
на третий казалось лучше; едва переставляя ноги, он отправился в учебную залу; там он упал в обморок, его перенесли домой, пустили ему кровь, он пришел в себя, был в полной памяти, простился с детьми, которые молча стояли, испуганные и растерянные, около его кровати,
звал их гулять и прыгать
на его могилу, потом спросил портрет Вольдемара, долго с любовью смотрел
на него и сказал племяннику: «Какой бы человек мог из него
выйти… да, видно, старик дядя лучше знал…
В один из таких жарких дней кузьмищевское общество сидело
на садовой террасе за обедом, при котором, как водится, прислуживал и Антип Ильич, ничего, впрочем, не подававший, а только внимательно наблюдавший, не нужно ли чего-нибудь собственно Егору Егорычу. В настоящее время он увидел, что одна молодая горничная из гостиной
звала его рукой к себе. Антип Ильич
вышел к ней и спросил, что ей надобно.
На этот
зов сейчас же
вышла из хора та девушка,
на которую указывал племянник.
Первый, как человек, привыкший делать большие прогулки, сейчас же захрапел; но у Вихрова сделалось такое волнение в крови, что он не мог заснуть всю ночь, и едва только забрезжилась заря, как он оделся и
вышел в монастырский сад. Там он услыхал, что его кличут по имени. Это
звала его Юлия, сидевшая в довольно небрежном костюме
на небольшом балкончике гостиницы.
В продолжение дороги кучеру послышался в экипаже шум, и он хотел было остановиться, думая, не господа ли его
зовут; но вскоре все смолкло. У подъезда Калинович
вышел в свой кабинет. Полину человек вынул из кареты почти без чувств и провел
на ее половину. Лицо ее опять было наглухо закрыто капюшоном.
Между прочим молодая девушка рассказала Николаю Герасимовичу, что в их доме, наверху, затевается свадьба: дочь хозяина дома
выходит замуж за француза, который приехал в Милан
на неделю, но влюбился в Веронику, так
звали дочь домохозяина, и сделал ей предложение. После свадьбы молодые уезжают в Париж.
— Великий боже! он провалился в люк! — воскликнула Бодростина и в сопровождении подбежавших к ней мужа и гостей кинулась к прорезу, через который увидала внизу освещенную тем же красным освещением какую-то фантастическую кучу, из которой выбивался Сумасшедший Бедуин, и, не обращая ни малейшего внимания
на зов его сверху,
вышел в двери смежной комнаты нижнего этажа. Он все это сделал очень быстро и с какою-то борьбой, меж тем как
на ярко освещенном лице его сверкали резкие огненные линии.
А как только
вышли на берег, Лелька быстро ушла одна. В тоске бродила по лесу. Долго бродила, зашла далеко, чтоб ни с кем не встречаться. Потом воротилась к себе, в одинокую свою комнату. Села с ногами
на подоконник, охватив колени руками. Ночь томила теплынью и тайными
зовами. Открыла Лелька тетрадку с выписками из газет (для занятий в кружке текущей политики) и, после выписки о большой стачке портовых рабочих в Марселе, написала...
— Теперь —
на дорогу бы
выйти. Хохлы — они
зовут дорогу — шлях. Шляются люди. Ежели всё прямо идти — куда придёшь в год время? Неизвестно. А в пять годов? Того пуще. Никто ничего не знает. А — сидят.
Хворал он долго, и всё время за ним ухаживала Марья Ревякина, посменно с Лукерьей, вдовой, дочерью Кулугурова. Муж её, бондарь, умер, опившись
на свадьбе у Толоконниковых, а ей село бельмо
на глаз, и, потеряв надежду
выйти замуж вторично, она ходила по домам, присматривая за больными и детьми, помогая по хозяйству, — в городе её
звали Луша-домовница. Была она женщина толстая, добрая, черноволосая и очень любила выпить, а выпив — весело смеялась и рассказывала всегда об одном: о людской скупости.
Из-за этих денег чуть не
вышел целый скандал. Приходил
звать к следователю Петр Васильич и видел, как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел
на Феню.
— Беги в мечеть,
зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери
вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете
на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.
Аристархов и Фанни Викторовна по интриге «левой руки» директора «Зала общедоступных увеселений», так
звали за кулисами дебелую певицу, имевшую сильное влияние
на директора, потеряли место, а газета, где работал Свирский, прекратила свое существование, впредь до возобновления, когда она
выйдет улучшенной и более соответствующей идее издателя, как сказано было в успокаивающем обобранных подписчиков объявлении.
Но когда
вышла она
на предсмертный монолог в своем купеческом капоте и головке с ужасающей простотой и мещанством своего jargon, я вся замерла, сердце мое заныло, точно в агонии. Простые, мещанские слова Катерины резали меня, проходили вглубь и как-то невыразимо и больно, и сладко щекотали меня…
звали за собой в омут, в реку, вон из жизни!
Далее залы княгиня не повела гостей своих и просила их усесться тут же, а сама начала прислушиваться, что делается в кабинете. Вдруг князь громко крикнул лакея. Тот
на этот
зов проворно пробежал к нему через залу. Князь что-то такое приказал ему. Лакей затем
вышел из кабинета.
Семен Иоаникиевич Строганов,
выйдя из светлицы, прямо отправился в свою горницу и приказал Касьяну позвать к нему племянников. Максим Яковлевич и Никита Григорьевич тотчас явились
на зов своего дяди. Оба они, вошедши в горницу и усевшись
на лавки, увидали по лицу Семена Иоаникиевича, что случилось что-то необычное.
Но как везде бывают и всегда могут быть неподходящие к общему правилу исключения, так было и здесь. Рядом с теми, которые приспособлялись активно практиковать «систему самовознаграждения», или хотя пассивно «не мешать товарищам», были беспокойные отщепенцы, «надышавшиеся брянчаниновским духом». Их
звали «сектою» и недаром
на них косились, как бы предчувствуя, что из них, наконец,
выйдет когда-нибудь «предерзкая собака
на сене». Таковою и
вышел Николай Фермор.
"Молодые отрасли женского пола", — как их батенька называли
на штатском языке, а просто «панночки», или — как теперь их
зовут «барышни»,
выходили из дому и располагались
на призбах играть в разные игры.
В этот год Аллилуй по обыкновению объехал с просфорнею прихожан и собрал муки и променял ее у мельника
на муку одинакового размола (так как из сборной муки разного поля и неровного размола печь неудобно, потому что она неровно закисает и трудно подходит), а затем Аллилуева жена растворила в деже муку и ночью подбила тесто, которое всходило прекрасно, как следует, а еще после затопила печь и перед тем, как наступила пора разваливать тесто и «знаменать просвиры печатью», пошла
звать учрежденную вдовицу, у которой была печать; но едва она
вышла со своего двора, как увидала мужа, беспокойно бежавшего к дому священника, с лицом до неузнаваемости измененным от ужаса.
Дьячиха налила ему чепурушечку, и Аллилуй подкрепился и пошел опять к храму, а жена его тоже, поправясь маленькой чашечкой,
вышла вместе с ним и отправилась к учрежденной вдовице —
звать ее «знаменить». Тут они тоже между собою покалякали, и когда
вышли вдвоем, имея при себе печать
на знаменования, то Аллилуева жена
на половине дороги к дому вдруг услыхала ни
на что не похожий удар в несколько младших колоколов и тотчас же увидала людей, которые бежали к колокольне и кричали: «Аллилуй разбился!»
Въезжаем
на островок. Тут избушка без крыши; по мокрому навозу ходят две мокрые лошади.
На зов Федора Павловича из избушки
выходит бородатый мужик с длинной хворостиной и берется показать нам дорогу. Он молча идет вперед, измеряет хворостиной глубину и пробует грунт, а мы за ним. Выводит он нас
на длинную, узкую полосу, которую называет хребтом; мы должны ехать по этому хребту, а когда он кончится, взять влево, потом вправо и въехать
на другой хребет, который тянется до самого перевоза.
Жил он уже не с Таней, а с другой женщиной, которая была
на два года старше его и ухаживала за ним, как за ребенком. Настроение у него было мирное, покорное: он охотно подчинялся, и когда Варвара Николаевна — так
звали его подругу — собралась везти его в Крым, то он согласился, хотя предчувствовал, что из этой поездки не
выйдет ничего хорошего.
Я
вышел на площадку, искал и
звал его, прибавляя
на всякий случай, что дело сделано и что я скоро еду за человеком в лесу… Но ответа не было, в окнах встревоженного станка гасли огни, ветер тянул по-прежнему; по временам трещали стены станочных мазанок и издалека доносился стонущий звук лопающегося льда…
— А черт его знает, как оно
вышло… — хрипел Тихон Савельич. — Все ехали ладно, все ладно… а тут, надо полагать, я маненичко вздремнул. Только во снях и чувствую: точно
на меня чугунную пушку навалили… Ха-ха!.. Ей-богу!.. Спасибо, отцы, ослобонили, а то задавил бы дьякон Тихона Савельича. Поминай, как
звали.
Глаша — так
звали эту юнейшую отрасль Фатевны — скрылась и через минуту внесла в комнату ожесточенно кипевший самовар; это была высокая стройная девушка с смелым красивым лицом, бойкими движениями и вызывающим взглядом больших серых глаз. Она с намерением долго возилась с двумя стаканами, мыла и терла их, взглядывая
на меня исподлобья;
выходя из комнаты, она остановилась
на полдороге и, опустив глаза, спросила...
Гаснут дальней Альпухарры
Золотистые края,
На призывный звон гитары
Выйдя, милая моя!
Всех, кто скажет, что другая
Здесь равняется с тобой,
Всех, любовию сгорая,
Всех
зову на смертный бой!
От лунного света
Зардел небосклон,
О,
выйди, Нисета,
Скорей
на балкон!
— Алексей Дмитрич Махонов пожертвовали
на голодающих тысячу пудов муки и тысячу рублей денег. И старая барыня, не знаю как их
звать, обещали устроить у себя в имении столовую
на полтораста человек. Слава богу-с… От Натальи Гавриловны
вышло такое решение: всем господам собираться каждую пятницу.
Но господин Орлика
звать не пришлось. Он сам
вышел на шум из своей спальни и, не найдя надзирательницы в зале, обратился к Маргарите, как к самой старшей, прося ее объяснить в чем дело.
— Сейчас, сейчас, — ответила она
на зов зятя и, поправив
на голове косичку,
вышла из комнаты.
А я тебя ищу, Кузьма Захарьич!
Вот горе-то
на нас! Прокоп Петрович
Казаками убит! А что-то скучно
Все было мне, сижу да заливаюсь
Горючими, а вот к беде и
вышло.
Я всех людей из дому разослала
По бедным, оделить хоть понемногу
За упокой да
звать обедать завтра.
Для нищей братии обед готовлю.
Зайди, Кузьма Захарьич, да
зови,
Кого увидишь; вместе помянули б,
Чем Бог послал.
Иван Ильич,
на которого и вино подействовало, начал было улыбаться, но мало-помалу какое-то горькое сомнение начало закрадываться в его душу: конечно, он очень любил развязность и непринужденность; он желал, он даже душевно
звал ее, эту развязность, когда они все пятились, и вот теперь эта развязность уже стала
выходить из границ.
Он вдруг остановил нить своих сетований. Их тон
выходил, помимо его желания, такой водевильный, такой добродушно-ворчливый, а ведь
на душе у него было гораздо тоскливее и тяжелее. Что же делать? Не
выходило иначе; вряд ли бы
вышло иначе, если б он собрался и совсем уйти из той серой и пресной сутолоки, которую все вокруг него
звали"жизнью".